Цитаты из книги Азазель. Турецкий гамбит

Гений у нас - редкость и даже чудо, а ведь кто такой гений? Это просто человек, которому повезло.

Найти свой путь - самое главное в жизни любого человека

Ничего не поделаешь, мой мальчик, не я устроила этот жестокий мир, в котором за все нужно платить свою цену.

И тогда выяснится, что самый великий полководец всех времен - какой-нибудь безвестный портной, никогда не служивший в армии, а самый великий художник так и не взял в руки кисть, потому что всю жизнь проработал сапожником.

Я вижу великую, сильную Россию, объединившую славянские земли от Архангельска до Царьграда и от Триеста до Владивостока! Лишь тогда Романовы выполнят свою историческую миссию и, наконец, смогут от вечных войн перейти к благоустройству своей многострадальной державы. А отступимся - значит, будут наши сыновья и внуки снова проливать свою и чужую кровь, прорываясь к царьградским стенам. Таков уж крестный путь, уготованный народу русскому!

" От ликующих,праздно болтающих,обагряющих руки в крови,уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!"

— Жан-то каков? — хохотал граф. — за минуту все иголки вынул. Ну не ловок ли, Фандорин, скажи?

— Ловок, — безразлично согласился Эраст Петрович.

— То-то. Тебя как зовут?

— Эраст.

— Пойдем, Эраст Роттердамский, посидим у меня в кабинете, выпьем коньяку. Надоели мне эти рожи.

— Эразм, — механически поправил Фандорин.

— Что?

— Не Эраст, а Эразм.

— Виноват, не дослышал. Пойдем, Эразм.

Лучшие из образованной молодежи уходят, задохнувшись от нехватки духовного кислорода, а вы, отцы общества, уроков для себя ничуть не извлекаете!

Гарем - это кроме жен всякие бедные родственницы, куча детей, в том числе и чужих, многочисленные служанки, доживающие свой век старые рабыни и еще бог знает кто. Всю эту орду должен кормить и содержать кормилец, мужчина. Чем он богаче и могущественней, тем больше у него иждивенцев, тем тяжелей возложенный на него груз ответственности. Система гарема не только гуманна, но и единственно возможна в условиях Востока - иначе многие женщины просто умерли бы от голода.

Лизанька (так про себя уже называл Елизавету Александровну стремительно гибнущий Фандорин)...

Как кстати тут слова почтеннейшего Федора Михайловича Достоевского из только что вышедшей майской книжки „Дневника писателя“: „Милые, добрые, честные (все это есть у вас!), куда же это вы уходите, отчего вам так мила стала эта темная, глухая могила? Смотрите, на небе яркое весеннее солнце, распустились деревья, а вы устали не живши.»

— Славный человек Эразм, не правда ли? Душой чист, как простыня. И отличный товарищ, хоть, конечно, и бука.

Бу-бух! Бу-бух! - ухали тяжёлые осадные орудия. Бух-бух-бух! - пожиже вторили полевые пушки. Это надолго, подумала Варя. Надо бы позавтракать.

Нельзя вычистить Авгиевы конюшни, не замаравшись.

— Ты её любишь? — в лоб спросил Фандорин на правах обиженного.

— Я её боюсь, — мрачно усмехнулся Ипполит. — Больше, чем люблю. Да и не любовь это вовсе. Ты опиум курить не пробовал?

Фандорин помотал головой.

— Раз попробуешь — всю жизнь тянуть будет. Вот и она такая. Не отпускает она меня!

— Ох, Варвара Андреевна, вам, женщинам, только дай суфражировать, ведь одних красавчиков, дусек-пусек в парламент навыбираете. Доведись вашей сестре выбирать между Федором Михайловичем Достоевским и нашим ротмистром Зуровым — за кого голоса отдадите, а? То-то.

– За что вы все время себя казните? Если бы не вы, я не знаю, что бы со всеми нами было…
– Примерно то же мне сказал Лаврентий Аркадьевич, – усмехнулся Фандорин. – И п-пообещал любую награду, какая в его власти.
Варя обрадовалась:
– Правда?! Ну слава Богу! И чего же вы пожелали?
– Чтобы меня отправили служить куданибудь за т-тридевять земель, подальше от всего этого.

Больше всего на свете не терплю две вещи – унижение и капитуляцию.