Цитаты из книги Humboldt's Gift

Дома, когда у меня выпадал зуб, мама обычно кидала его за печку и просила маленькую мышку принести мне другой, получше. Видишь, какие зубы эта паскудная мышь мне всучила?

Из нее получился бы прекрасный государственный секретарь, заставь она себя вставать раньше одиннадцати часов утра.

Наяву у меня довольно скверный характер

Пулитцер — для балбесов, раздувающихся от важности, что твой индюк. Эта награда, которую присуждают безграмотные проходимцы, — просто обыкновенная тупоумная газетная шумиха. Так что ты становишься ходячей пулитцеровской рекламой, и даже когда отдашь концы, в некрологе напишут «ушел из жизни лауреат Пулитцеровской премии».

Одно время я зарабатывал себе на жизнь тем, что писал за людей воспоминания, и обнаружил, что ни один американец, добившийся успеха, никогда не совершал серьезных ошибок, ни один из них не грешил, что скрывать им абсолютно нечего, и при этом среди них нет ни одного лжеца. Они используют распространенный метод — прячутся за откровенностью, маскируя двуличие показной честностью.

Лучшее в жизни достается задаром, легко, но нельзя слишком легко обращаться с лучшим в жизни.

Ренате было прекрасно известно о том, что у меня чрезвычайно низкий уровень холестерина в крови, к тому же я похвастал ей замечаниями врачей насчет моей удивительно юной простаты и более чем нормальной ЭКГ. Ободренный гордыми иллюзиями и идиотскими медицинскими заключениями, я облапил грудастую Ренату на специальном матрасе для больных, выздоравливающих от недержания мочи.

из всех великих людей и королей, ставших рабами Истории, только Толстой сумел свернуть с наезженной колеи

Я подумал о том, что другой жизни у нас в этом мире не будет - надо только научиться ее ценить. Но мы не научились этому, и у нас болит от этого сердце.

А кто не хвастается. Люди просто умирают, если не могут рассказать про себя чего-нибудь хорошего.

Одни люди благодарны за то, что имеют таланты, и пользуются ими до конца. Другие не подозревают об их существовании и думают, как бы избавиться от своих недостатков.

"Не могу передать, как мне близко утверждение Мейстера Экхарта относительно вечной молодости души. От самого начала до самого конца она остаётся одной и той же, говорит он. У души нет возраста, она неподвластна времени. Увы, остальное в нас не так постоянно".

Посредством музыки люди утверждают: вопрос, на который невозможно ответить логически, поддается решению в другой форме. Сами по себе звуки не несут определенного значения, однако чем гармоничнее, чем величественнее музыка, тем большим содержанием они наполняются и говорят о причинных связях бытия и предназначении человека.

Странная все-таки вещь жизнь. Чем сильнее сопротивляешься ей, тем больнее она бьет. Чем больше разум противится странностям, тем чаще рождает чудовищ.

"Вас мучают мрачные мысли, вы глубоко переживаете что-то, сгораете от желания сделать то-то и то-то? В таком случае нет ничего лучше, как попотеть на дорожных работах".

Много толку от твоего Дурнвальда! Он же профессор из профессоров. Живые люди не интересуют его. Всё-то он читал, всё-то слышал. Разговаривать с ним — всё равно что играть в пинг-понг с чемпионом Китая.

Знаешь, когда у меня выпадал зуб, она бросала его за печку и просила мышку-норушку принести другой, здоровый. Видишь, каких зубов понанесли эти поганки.

Слышали? Ситрину дали Пулитцеровскую премию за книгу об Уилсоне и Тьюмэлти. Но чего он стоит, этот Пулитцер? Премия для мелкой птицы, для неоперившихся птенцов. Игрушечная награда, придуманная тупицами и мошенниками. Тебе её выдадут, и ты станешь ходящей пулитцеровской рекламой. Даже некрологи отдают рекламой: "Скончался лауреат Пулитцеровской премии..."

Мне вспомнилась просьба Джулиуса привезти ему морской пейзаж – «чтобы одна вода, и больше ничего». Времени у меня было вдоволь, и я долго бродил по антикварным лавкам, галереям и выставкам. Однако в безбрежных зеленовато-синих далях, в этих волнах с пеной и брызгами, в солнечном свете и во мгле, в штормах и штилях непременно виднелась скала, или парус, или пароходная труба. Художники почему-то не писали стихию как таковую, словно боясь безлюдья и безразличия океана.