Цитаты из книги Justine

Но за поступками Жюстин стояло что-то еще, рожденное более поздней, трагической философией, где мораль была призвана выступить противовесом разбою воли. Она была жертвой сомнений, по сути совершенно героических.

Трудно бороться с желаниями своего сердца; оно приобретает все, чего хочет, ценой души.

День тела есть ночь духа. Когда тела оканчивают свой труд, человеческий дух начинает свою работу, а сон духа есть пробуждение тела.

В тот год я окончательно дошел до ручки. Силы мои иссякли, и я понял - я абсолютно ни на что не годен. Я не мог работать, не мог писать - даже заниматься любовью. Не знаю, что на меня нашло. В первый раз я по-настоящему почувствовал: воля жить во мне угасла. Под руку попадается то пачка исписанных листов, то корректура какого-то романа, то книжка стихов я листаю их неприязненно и небрежно и с грустью - будто разглядываешь старый паспорт.

С женщиной можно делать только три вещи, - сказала как-то Клеа. - Ты можешь любить ее, страдать из-за нее и превращать ее в литературу". Я потерпел фиаско на трех фронтах одновременно.

Поболтать о том о сем - давно вошедшая в привычку и весьма полезная форма автоматизма, она продолжает действовать и тогда, когда пропало всякое желание разговаривать; я могу даже заниматься любовью при необходимости, и даже с чувством некоторого облегчения - по ночам здесь душно, выспаться все равно не получится, - но без страсти, но без радости.

...возможность поближе познакомиться с (...) не чересчур многочисленными представителями популяции александрийских дипломатов - люди эти по большей части казались нарисованными пульверизатором, до того бесцветны и призрачны, на мой взгляд, были их протокольные души.

В тернистых джунглях импульсов вины, составляющих человеческую душу, кто может отыскать дорогу - даже если ему пытаются помочь?

Тональность пейзажа: высокая линия горизонта, низкие облака, земля жемчужного цвета, тени — фиалка и устрица. Апатия. Озеро — лимон и пушечная бронза. Осень: набухшие кровоподтеки туч. Зима: студеный белый песок, ясное небо, восхитительные россыпи звезд.

"А между тем, - слышу я голос Нессима, тихий, без напряжения голос человека, которому случилось любить по-настоящему, но не получить любви взамен, - я пребывал в головокружительном возбуждении, и единственный способ расслабиться был - действовать, но природы достаточного и необходимого действия я никак не мог распознать. Дикие вспышки самонадеянности чередовались с приступами депрессии, столь глубокими, что я думал - не выкарабкаюсь. "

Она принялась метать фарфор с кучностью и точностью, подобных которым мне видеть не доводилось.

Голос у неё пропал - и выглядела она, как фильм о себе самой без звуковой дорожки.

Мы лежали рядом, одурманенные тишиной, и смотрели, как едва заметно дышат светом желтые занавески.

Были в ней какая-то чисто восточная гибкость, податливость, желание услужить, перерастающее в страсть.

Ее поцелуи стали похожи на невероятно мягкие задыхающиеся удары.

Мы долго лежали рядом в мокрых купальных костюмах, впитывая кожей последние тусклые солнечные лучи и ласковую вечернюю прохладу.

Сквозь летнюю пыльную одурь ощущаешь пальцы осени на лице, будто дрожат крылья бабочки, покидающей куколку.

...изумительная головка Жюстин — по-арабски изысканная линия носа, сияющие глаза, зрачки расширены от белладонны. И взгляды, которые она бросала вокруг, — полуприрученная пантера.

Но тех, кого она ранила сильнее всего, она заставляла творить. Она изгоняла людей из прежних оболочек. Естественно, было больно, и многие не понимали природы этой боли. Только не я.

В нашем Городе деньгами оскорбить невозможно. Кто-то просто смеется в ответ. Некоторые соглашаются сразу. Никогда вам не увидеть и тени возмущения на этих лицах. Здесь никто не станет симулировать добродетель. Или порок. И то и другое вполне естественно.