Цитаты из книги Обломов

"Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой."

работать, чтоб слаще отдыхать

Разве бездна какая-нибудь откроется неожиданно между нами, стена встанет…

Она так смело и легко решала вопрос любви, жизни, так все казалось ей ясно — и все запуталось в неразрешимый узел.

Она бы потосковала еще о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе память о нем, потом... потом, может быть, нашла бы "приличную партию", каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой и не прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все так делают!

—...Я плачу не о будущем, а о прошедшем... — выговаривала она с трудом, — оно "поблекло, отошло"... Не я плачу, воспоминания плачут!

— Ты не возненавидишь меня? — спросил он.
— За что? — сказала она слабо.
— За все, что я сделал с тобой...
— Что ты сделал?
— Любил тебя: это оскорбление!

Что же, природу прикажете изобразить: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества, не до песен нам теперь....

про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры, а, в сущности, они никого не любят и добры потому только, что не злы.

Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на свет, очень немногие замечают его в течение жизни, но, верно, никто не заметит, как он исчезнет со света; никто не спросит, не пожалеет о нем, никто и не порадуется его смерти.

...Началось с неумения надевать чулки и кончилось неумением жить... (Штольц об обломовщине)

Я уклоняюсь только от роли любителя: это сомнительная, да и трудная роль!

Он не какой-нибудь мелкий исполнитель чужой, готовой мысли; он сам творец и сам исполнитель своих идей

Собственная совесть гораздо строже выговора.

Боде мой! Как хорошо жить на свете!

А мне к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне; а с бурями я не управлюсь.

Теперь, без вас, совсем не то: ваших кротких глаз, доброго, хорошенького личика нет передо мной; бумага терпит и молчит, и я пишу покойно (лгу): мы не увидимся больше (не лгу).

– Нет, этого быть не может! – вслух произнес он, встав с дивана и ходя по комнате. – Любить меня, смешного, с сонным взглядом, с дряблыми щеками... Она все смеется надо мной...